СЕРЕБРЯНЫЕ СВАДЬБЫ ИЛИ НА ПОЛПУТИ В РУИНУ (Из записок Гастербайтера)

И.И. Жук

Моей жене, Коноваленко-Жук Ольге Ивановне, посвящается.

                                       «Серебряные свадьбы — негаснущий костер
Серебряные свадьбы —          …    разговор».
(Слова из песни)

     ««Руиною» называется в истории малороссийского края время смут, потрясавших этот край во второй половине XVII века… – со второй половины 1663 по июль 1687 года. …Название «Руина» — не выдуманное; оно осталось в народном воспоминании, особенно по отношению к правобережной Украине, которая буквально была обращена в «руину»; лишившись своего народонаселения на некоторое время, тамошний край превратился в совершенную пустыню».
(Н.И. Костомаров)

   После пятнадцатичасового изнурительного переезда на маршрутке из Москвы в Сумы, вспоминая бессонную ночь, сквозняк, затекшие ноги и поясницу, бесконечные остановки с поборами по дороге и трехчасовой унизительный переход российско-украинского «кордона», я сидел у себя на кухне, смотрел на потрескавшийся после ливней, подернутый плесенью потолок, слушал жену и думал: ну, и зачем всё это? Двадцать пять лет на заработках: монастырские кельи, скученность, полубомжатский быт, тяжелая изнурительная работа; так и не ставший скульптором, а оттого ненавидящий всех художников, зорко следящий за мной начальник; редкие, раз в два месяца, поездки домой, в семью; медленно, незаметно взрослеющий без отцовского глаза сын; сожженный соседями-наркоманами, да так до сих пор и не отремонтированный сарай; постепенно ветшающая квартира, и никаких перспектив на будущее….

— Ваня, ты, что, уснул? – прорвался в моё сознание женский знакомый голос.

Я поднимаю голову. Передо мной постаревшая ровно на четверть века, чуть сгорбленная жена: такие знакомые и родные, некогда русые, а теперь только крашенные под созревший пшеничный колос, сплетенные в косу волосы; огромные голубые, чуть выцветшие глаза; смущенно-подрагивающая улыбка. Растеряно потирая пальцем тонкую сеть морщинок над верхней губой, Ольга настороженно-робко спрашивает:

— Я постарела, да? Некрасивая? Не смотри,  — резко и, как всегда, решительно отворачивается она.

— Ну, что ты всё трешь их, Оля! – привлекаю к себе жену и, нежно целуя в голову, бормочу в пропахшие кофе волосы. – Всё нормально. Я тоже уже не мальчик. Видала, какая плешь? А зубы? Одни развалины. Давно бы пора их вставить, да всё как-то руки не доходят.

— А ты пойди и вставь! – решительно заявляет Ольга. – Прямо в этот приезд. А что? Я с зубниками договорюсь. За столько лет, разве, не заслужил?

— Да, я всего-навсего на два дня… — устало роняю я.

— Как? На Серебряную свадьбу – только на два дня и отпустили? – ускользая из моих объятий, удивленно смотрит на меня Ольга. – Даже недельку отгулов не дали?

— Праздники приближаются, — пробую оправдать я своё начальство. – Да и зима уже на носу. Вот-вот снег выпадет. Убирать придется.

— А что: без тебя молдаване снега не уберут? – резонно роняет Ольга.

— Уберут, конечно, — вздыхаю я: — Но кто-то же должен утром их в половине пятого разбудить. Затем позвонить трактористу. Проконтролировать.

Так я пробую объяснить жене, почему мне, помощнику коменданта одного из самых престижнейших монастырей Москвы, на празднование «серебряной свадьбы» дали всего только два отгула, и понимаю, что все мои доводы звучат как-то неубедительно. Была бы круглая дата у нашего эконома, скажем, весь монастырь гулял бы недельки три. А так, когда «гастербайтер»… Но об этом лучше не вспоминать. И я, поворачиваясь к плите, киваю жене на чайник:

— Закипело. Давай уж согреемся мало-мало, да и на дачу двинем. Скоро там электричка?

— Через час пятнадцать, — по-походному, в двух стаканах, заваривая над плитою чай, отвечает Ольга и принимается, как всегда, оправдываться: — Надо было, наверное, отопление включить? Но я не успела сделать субсидии. А газ такой дорогой теперь. Да и на улице, вроде бы, пока – тепло. Тем более, что мы сразу на дачу едем? Или всё же включить ГВ?

— Зачем, — успокаиваю я Ольгу. – Через десять минут выходим. Кухня даже нагреться не успеет.

— Ну, да, — опускает глаза жена. – Соседи говорят, что до минус десяти трубы не размораживаются. Когда же серьёзно похолодает, я обязательно газ включу. Ты даже не сомневайся. Плюс пять на всю зиму в квартире будет, и этого предостаточно. Лишь бы систему не разморозить.

Я смотрю на жену и молча, насмешливо улыбаюсь. А что ещё остается делать шестидесятидвухлетнему старику, четверть века проведшего у печи, на далеких московских заработках, когда этих хваленых «заработков» не хватает даже на то, чтобы отопить двухкомнатную хрущевку, и оттого, его жене, вот уже пятую зиму подряд приходится зимовать на «даче»: в старом бревенчатом доме с печным дровяным отоплением?

Мы по-быстрому выпиваем с женой по стакану чая, закусываем бутербродами с «предпраздничной» колбасой и с сыром, молимся на иконы, висящие в уголке, над шкафчиком, и, надев рюкзаки, выходим. Лично я — до Новогодних праздников, а то, может, и до весны покидаю свой «тихий родительский дом», где прошли моё детство, юность, где я женился, родил ребенка, и где никто теперь не живет, а только изредка заезжает попить на бегу чайку, да перекантоваться от электрички до электрички.

На улице ясно, солнечно. В крошечном минимаркете, при «Совке» называвшемся магазином, мы покупаем с женою торт, — большой, с орешками, в круглой картонной упаковке. И, держа его пред собою, за изящно завязанную на узелок серебристую, из целлофана, ленточку, спешим вдоль железнодорожной насыпи, к ЖД-вокзалу.

По дороге, у заброшенного кладбища, где полвека тому назад мы гоняли со сверстниками в футбол, Ольга наткнулась на крошечного котенка. Точнее, он  выскочил из кустов прямо навстречу моей жене. Серенький и пушистый, с небольшим голубым ошейником и такими же голубыми широко распахнутыми глазами, он грустно взглянул на Ольгу. И так как та, явно залюбовавшись крохой, остановилась «передохнуть», а котенок, потершись об Ольгин пакет с продуктами, тотчас вскарабкался на него, то мне ничего другого не оставалось, как весело предложить:

— Ну, вот, и подарок на юбилей. Я даже знаю, как мы его назовем.

— И как же? – подхватывая котенка и разглядывая его на поднятой вверх ладони, спокойно спросила Ольга.

— Юбик. Или серебрячок, — с иронией предложил я ей.

— Слишком уж в лоб и длинно, — серьезно сказала Ольга и, сунув котенка за ворот курточки, тихо сказала: — Пусть будет «Кузя». А когда он там к нам прибился, это будет наша с тобою тайна.

………………………………………………………………………………

Конец октября на Севере Украины выдался в этом году на славу. Когда мы вышли с Ольгой из электрички, вся наша серенькая деревня, расположенная в низине, сразу за железнодорожной насыпью, а так же темный сосновый бор по обе стороны от неё буквально искрились в переливающихся лучах зависшего в небе солнца. Спустившись с железнодорожной насыпи, мы прошли вдоль вскопанных огородов к началу пустынной песчаной улицы. И, то и дело поглядывая на Кузю, с поразительною беспечностью двухнедельного найденыша сладко дремавшего в отвороте жениной куртки, направились вдоль цепочки разновеликих цветастых изб, кое-где прерывавшихся пустырями проданных на дрова усадеб. Все кусты и деревья за изгородями заборов почти полностью облетели, и всюду, на фоне синего, без единого облачка, небосвода, с голых ветвей свисали фиолетово-васильковые грозди слегка подсохшего  винограда.

Судя по дымным столбикам, тут и там встававшим над трубами, можно было с уверенностью сказать: самые большие кирпичные особняки в деревне до весны оставлены хозяевами пустыми. Мои домовитые земляки, дружно, наперегонки, отстраивавшиеся при советской власти, в связи с повышением цен на газ, да и на уголь – тоже, — всё чаще теперь зимуют в небольших глинобитных пристройках, по привычке называемых «летними кухнями».

Несмотря на теплый погожий день, на скамейках, подле заборов, сидящих старушек не было. И только у магазина, возле полуразобранного сарая, нас встретил высокий худой калека с землисто-серым пропитым лицом и со слишком короткой, правой, поджатой к груди рукой.

— О! – завидев меня, широко улыбнулся он слюнявым беззубым ртом. – Приехал? Винца решил надавить?

— Попробую, — улыбнулся я.

— А чего его попробовать? Бери да делай, – протянул калека худую грязную левую руку и, обмениваясь со мною вялым интеллигентским рукопожатием, назидательно объяснил: – Вон винограда сколько! А кроме тебя, да жидка-профессора никто из наших этим делом не занимается.

— А что так? — поинтересовался я.

— Возни много, — объяснил калека. – А грудусов – никаких. Лучше уж самогонки треснуть. Или, вон, как соседи ваши, ширнулся, и, мама, не горюй. А кисляком твоим покудова накачаешься…. — и он, обращаясь к моей жене, жалобно проскулил: — Тетя Оля, на хлеб не дашь?

— Дай ему, — сухо сказала Ольга, — Только не очень много. А то пропьет. И, голодный, где-нибудь окочурится. А нам потом отвечай.

— Скорей бы уже, — просопел калека, пока я ему отсчитывал замасленные десять гривен. – Надоело так жить. Да и какая это жизнь? А смерть не идет, хоть тресни. Хотя мамка частенько снится. Поджидает меня, видать. А я тут зачем-то маюсь.  Спасибочки, — резко склонил он голову и, зажав в кулаке червонец, направился в магазин.

Глядя ему вдогонку, Ольга чуть слышно выдохнула:

— Бедный Сашка. Совсем раскис. А ведь когда-то золотым медалистом был. Заслуженной учительницы Украины единственный вундик-сын.

У синих, слегка облупившихся железных ворот нашей с Ольгой «загородной дачи» меня поджидал Профессор. Семидесятидвухлетний, с легкими седенькими усиками над мягким, чуть влажным ртом и с карими, чуть навыкате, насмешливыми глазами, он, крепко пожав мне руку, прямо с порога брякнул:

— Ну, что, сразу рубить начнем? Или сегодня передохнешь. А завтра уже с утра, где-то часиков в семь, приступим.

— Простите, Иосиф, — отрезвил я Профессора. – Завтра с утра мы с Ольгою будем заняты. А сегодня, действительно, я устал. Перекушу, и – баиньки.

— Понимаю, — вздохнул Профессор и тотчас спросил: – А ты надолго?

— На два дня, — спокойно ответил я.

— Чего?! – удивленно спросил Профессор и, раздосадовано махнув рукой, расстроено удалился: — Ну, тогда спи себе на здоровье….

Глядя ему вдогонку, жена сочувствующе сказала:

— Недели три поджидал тебя. Дрова распилить готовился. А ты его так… расстроил….

— А что, кроме нас с Профессором, и дров попилить уже больше некому? – входя за калитку, к себе во двор, спросил я идущую рядом Ольгу.

— Представь себе, — проходя мимо кучи дубовых балок – остатков рухнувшего сарая, ответила мне жена. – Все, кто покрепче, да порукастей — на заработки разъехались. Молодняк загребли в АТО. На деревне остались одни только алики да наркуши. А с них уж — какая пилка? Сашку Паська ты видел. Другие же — не намного лучше.

Тем же вечером, сидя в своей коморке, около полок с книгами, я не спеша листал наш старый семейный фотоальбом. Кузя, усевшись мне на плечо, то и дело подрагивая, посапывал. Из-за открытой двери на кухню доносился чуть слышный треск горящих в печи поленьев. И вдруг, нарушая уютную тишину погруженного в сумрак дома, из кухни взволновано долетело чуть слышное Ольгино восклицание:

— Ну, вот, опять свою ширку варят.

А через миг-другой, входя уже ко мне в комнату, Ольга взволновано сообщила:

— Ну, что за люди! Продают усадьбы кому не попадя! Да и эти, красавчики, не успели вселиться, тут же открыли в селе блатхату!

— Ты о чем это, Оля? — откладывая альбом на койку, поднял я взгляд на Ольгу.

— О чем, о чем, — нервно затеребила недоштопанные гамаши Ольга. – Михайловна, говорю, ну зачем она наркоманам мамину мазанку продала? Сама же с ними теперь намучается! Нет, лишь бы деньги, да побыстрее! Ну, вот и терпи теперь! Иди, полюбуйся!

Осторожно сняв с шеи Кузю и отложив его, спящего, на кровать, я проследовал за женой на кухню. Через крошечное окно со слегка затемненными сажей стеклами я увидел знакомый двор: белье, задубевшее на морозе, за веревкой с бельем две вишни, вкопанный в землю стол, летнюю кухню, кусок забора. А за забором из сетки-рабицы и ровным, песчаным клином нашего огорода, на примыкающем к нам участке соседского пустыря несколько сгорбившихся над ямой тощеньких молодых парней, да пару таких же тощеньких, в джинсах и в куцых цветастых курточках, с непокрытыми головами, девушек. Все они, перетаптываясь, дружно смотрели куда-то вниз. Оттуда ж, будто из-под земли, из вырытой перед ними ямы, валили густые клубы черного смоляного дыма.

— Вначале костры палили, — взволновано объяснила Ольга. – Я думала, может, шашлыки жарят? На новоселье друзей зовут. Но потом они яму вырыли, буржуйку туда спустили, и каждый вечер что-то там, на буржуйке, варят. Да и «друзья» к ним ежевечерне всё новые подъезжают. То на мопеде притарахтят, то с электрички толпою ввалятся. А бывает, что и на мерсе ребята в черных пальто подруливают. Ну, и запах от этих их «шашлыков» больно уж «натуральный». Как от жженых солдатских портянок. Чуешь?

Я поневоле втянул в себя теплый, пахнущий жженым дубом и жареным луком воздух. Сквозь привычную гамму запахов, источаемых сельской кухней я, действительно, различил какой-то довольно едкий прокисший зловонный дух.

— Ну, и что скажешь? – вызывающе обратилась ко мне супруга и вдруг истерически прошептала: — Боже, сюда идет!

Рука её совершенно непроизвольно потянулась к огромному топору, воткнутому в полено.

Краем глаза отметив это, я поневоле вгляделся в сумрак, сгущающийся за окнами.

Отделившись от группы парней и девушек, сгрудившихся возле ямы, к нам направлялся довольно крепкий, среднего роста, плечистый парень в подпоясанной офицерским ремнем камуфляжной куртке, в темном берете на голове и в высоких солдатских берцах. Шел он не по меже, а напрямик, через вскопанный огород, браво, по-деловому, как будто к себе домой. Уткнувшись же в наш забор, — в ржавую сетку-рабицу, — он так и продолжил шагать на месте, по-солдатски размахивая руками и браво чеканя шаг.

— Это они узнали, что ты с заработков вернулся, — прижимая топор к груди, шепотом объяснила Ольга. – Вот и решили содрать с нас дань. Видишь, атошника подослали. Знают, что ты из России.

— Дай, — взял я у Ольги из рук топор и, отложив его за бревно, набросил на плечи старую куцую телогрейку.

— Не выходи! – прошептала Ольга. – Он же тебя убьет!

— Слушай, Оля, давай не будем сходить с ума, — как можно мягче, спокойно сказал я Ольге. – Посиди пять минут. Я – скоро вернусь, — вышел я через дверь, на улицу.

Серым небритым лицом с широко распахнутыми немигающими глазами парень влип в ржавую сетку-рабицу, но ноги его по-прежнему продолжали идти вперед, да и руки всё время дергались, костяшками сбитых до крови пальцев шаркаясь о забор: бум, бум, бум.

Неспешно приблизившись к незнакомцу, я поднял повыше руку и поводил расширенной пятерней перед его глазами.

Парень не реагировал. Он, как воткнулся лицом в забор, так и смотрел сквозь сетку, практически не мигая, и только ноги его и руки по-прежнему продолжали двигаться.

— Ваня, не подходи! – донесся ко мне от дома взволнованный шепот Ольги. — Он же убьет тебя!

— Вряд ли, — ответил я, поворачиваясь к жене, замершей на крыльце, и как можно приветливей, прояснил: — Он действительно наркоман. Причем доза весьма приличная. Он ничего не видит. Пойду, схожу за его друзьями. Пускай заберут его.

В одних шлепках на босу ногу и в накинутом на спортивный костюм пальто, Ольга метнулась ко мне навстречу:

— Не ходи! Они заметят, и сами за ним придут.

И, действительно, возле ямы началось легкое оживление. Парни и девицы зашатались и принялись озираться. А вот уж наш новый сосед по даче, — им оказался худой и сгорбленный, шустренький паренек в штормовке, — появляясь из толщи дыма, метнулся к нашему огороду.

Стремительно проскочив по кучугурам земли к атошнику, он схватил его за рукав камуфляжной куртки и, широко улыбаясь нам, бойко затараторил:

— О, Иван Иванович! На побывку прибыли?! Это правильно! Надо, надо с любимой женой встречаться, а то она заскучает! – и, обращаясь уже к атошнику, влипшему в наш забор, потащил его за собою, к яме: — Славик, стоять! Не дергайся! – и снова, исключительно для меня и Ольги: — Он только вчера с войны. Вот, с голодухи, и перебрал. Ну, ничего, проспится! – и, утаскивая атошника в сгущающиеся сумерки, весело предложил: — А вы, если что, заходите к нам! Шашлычком угостим! И водочкой. Дернем по рюмочке за знакомство! С соседями надо жить дружно. Сосед – это больше, чем родственник или друг! Сосед – это Сосед! – и он поволок наркомана в темень.

А между тем, отделясь от ямы, на помощь ему и Славику, с трудом ковылявшему по земле негнущимися ногами, уже поспешали два парня в джинсах и в куцых болоньевых курточках, да одна скособоченная девица в расстегнутой камуфляжной ватнике.

— Убедился, — сказала Ольга, указывая на них. – А ведь это – только начало. Тут столько атошников с войны пришло. И почти все они – наркоманы. Работы, естественно, никакой. А кушать-то всем нам хочется. Поэтому, я тебя умоляю: купи-ка мне автомат. Пожалуйста. Я буду от них отстреливаться.

— Чего? – удивился я, отшатываясь от Ольги.

На фоне темной громады дома с распахнутой настежь дверью в едва освещенное помещение передо мною стояла сгорбленная, подрагивающая супруга.

Бережно взяв её за руку и глядя в глаза, я сдержанно объяснил:

– Оля, когда по деревне пойдут атошники или… другие какие банды, ты открываешь дом, отдаешь им всё, что они у тебя попросят, а сама – тихо, мирно собираешь котомочку и пешочком — через кордон…. До него отсюда – километров тридцать. В полях никаких заграждений нет…. Так что спокойненько переходишь границу и с ближайшей курской деревни звонишь ко мне, в монастырь.… Я подъезжаю и увожу тебя в Москву, в вагончик.… И никаких автоматов, Оля! Иначе, вторая пуля – твоя….

— А почему вторая? – смахивая ладонью слезы, тихо спросила Ольга.

— Потому что первая – это твой выстрел. А вторая – уже в тебя. Или дом подожгут. С тобою вместе. Выбор, как видишь, невелик. А по-хорошему, ехала бы ты со мною уже сейчас… как-нибудь и в вагончике перебьемся…

— Ну, что ты, Ваня, — сказала Ольга. – Тут всё-таки моя родина. И не так уж пока что страшно. Да и куда я курей своих подеваю? Кузьку того же, Графа? Нет уж, давай пока не будем думать о переезде. Когда припечет, тогда и поговорим.

Я только пожал плечами:

— Ладно, Оля. В таком случае пойдем в дом. А то завтра — воскресенье. Как бы на службу не опоздать.

И я, обнимая свою жену, повел её через дворик, в дом.

 

II

  Луг между нашей деревней и селом Белки, куда мы обычно ходим с женой на службу, по праву считается одним из самых живописных на Украине. Когда подъезжаешь к нему на поезде, мельтешение сосен за окнами электрички неожиданно обрывается, и прямо перед тобою возникает вдруг ожившая иллюстрация к «чуднiй мрii» Тараса Григорьевича Шевченко. Высокое синее небо над головой, огромный зеленый луг, две извилистые речушки, поблескивающие в траве, а между речушками и холмом, в который, словно в оправу, упирается чудо-луг, с десяток-другой коровок, пасущихся под приглядом местных старушек и стариков с длинными гибкими батогами. На холме же, как и положено, золотокупольный, белый храм, а рядом – высокие тополя, тут и там прерываемые заборами и разноцветьем крыш большой деревенской улицы. Одним словом, — мечта, идиллия.

С утра, когда мы с Ольгой идем по тропинке к храму, над лугом обычно парят стервятники, всюду чирикают воробьи, а в легком, пронизанном солнцем воздухе, вдруг раздаются мерные, не враз затихающие удары большого церковного колокола.

Обычно, через весь луг, от Олексино и до Белок, нас с женой провожает соседский песик, — черненький, юркий, в репье, Жучок. Это собачка Сашки Пасько, — того самого инвалида детства, с которым мы встретились сразу по переезду из Сум в Олексино. В отличие от других бродячих собак и кошек, которых, мягко сказать, сельчане у нас не любят и всякий раз, при появлении новой живности, просят Сашку Паська отловить и убить её, — его личного песика, всегда голодного, но бодренького Жучка, — почему-то в деревне терпят и, даже больше того, — подкармливают. Зато уже и Жучок вовсю развлекает местных старух и женщин. Не проедет обычно ни один трактор и ни одна машина, чтобы Жучок их, как следует, не облаял. А уж как он набрасывается на пришлых, желающих незаметно влиться в состав алексинцев, — всех этих залетных бомжей, атошников, пышноюбких цыганок с младенцами на руках и заторможенных  наркоманов, — тут уж и говорить нечего. Поднимет ушки, хвост трубой, и, белозубо скалясь, так долго и звонко лает, что нежданные гости, устав отмахиваться от песика, в конце концов, не выдерживают и сами, без посторонней помощи, предпочитают уйти с деревни куда-нибудь с глаз долой.

Меня же с моей женой Жучок провожает к храму обычно совсем без лая. Виляя пушистым хвостиком, он доводит нас до храмового забора, садится где-нибудь у калитки и, пропуская через неё всех приходящих и уходящих, ждет нас, порою, и час, и два, пока не закончится литургия с длинной витиеватой проповедью в самом финале службы.

Наш священник, отец Владимир, в прошлом механизатор. В армии был танкистом, в колхозе-миллионере – комбайнером и трактористом. С развалом СССР, а там и колхоза-миллионера, душой прилепился к храму. И вот уже больше, чем двадцать лет, в том же селе, где рассекал на тракторе,  служит простым деревенским батюшкой и воспитывает большую, — одну из самых больших в округе, — священническую семью.

У отца Владимира пять сыновей и дочка. И так как он по привычке больше работает в огороде, чем корпит по ночам над книжками, то все его дети – крепкие, послушные, работящие. Неделями они помогают отцу в свинарнике, в коровнике и на поле; ну, а в субботу вечером, а так же по воскресеньям и в дни православных праздников, облачаются в сшитые матушкою подрясники и подсобляют батюшке в церкви во время службы. Пятеро сыновей чинно  прислуживают отцу во время вечерней и литургии, а дочь его вместе с матерью подпевает о. Владимиру, стоя на правом клиросе.

Отец Владимир искренне любит службу, долго вычитывает помянник с именными живых и умерших православных христиан, а после божественной литургии, во время проповеди, грустит и недоумевает, а, порой, так просто плачет. Он плачет из-за того, что люди забыли дорогу к храму, совсем прекратили хоть на службу; и, не смотря на такую сложную, изматывающую всех жизнь, предпочитают в тоске великой злобиться и спиваться, но вот к Богу, к Отцу Небесному, — обращаться за помощью не торопятся. Видно, совсем утратили действенную живую веру?

Проповеди у отца Владимира длинные, путанные, не складные, со множеством отступлений. Поучительные истории из своей и соседской жизни часто перемежаются цитатами из Евангелия, а краткие выбранные места из настольной книги священнослужителя заканчивает обычно каким-нибудь четким и ясным выводом из памятки тракториста. Как Вы, наверное, догадались, о. Владимир – простой деревенский батюшка, именно такой, который как раз и нужен пяти-семи скособочившимся старушкам в разноцветных платочках на головах да малоумному казачку Егорычу – постоянным, любимым о. Владимиром прихожанам Белковского храма. И каково же было моё смущение и, больше того, растерянность, когда тихий смиренный батюшка, после привычного плача по не идущим к Богу односельчанам, вдруг ласково улыбнулся и мечтательно заявил:

— Ну, ничего. Скоро будет один пастырь и одно стадо. Да, да! Именно так и будет! Во всем мире – один пастырь и одно стадо!

После чего напрягся, побагровел и взволновано подытожил:

— И горе тому, кто пойдет против этого единого всемирного Архипастыря! Горе раскольникам и неверам! Гореть им в огне вечном! Аминь!

Потом он несколько успокоился и стал ласково вспоминать всех тех, — благодетелей, жертвователей и посильных строителей его храма, — чьи семейные праздники (не понятно каким уж чудом?!) он всегда благодарно помнил и всякий раз при случае поминал их парочкой добрых слов. В частности, он не забыл и про нашу семейную годовщину с Ольгой, так что сразу после его короткого сдержанного приветствия, в котором он пожелал нам долго и дружно дожить, как минимум, до «золотой свадьбы», хор бабушек-клирошан скрипуче и спето грянул:

— Многие и благая лета!

Воспользовавшись минутой, жена мне шепнула на ухо:

— Ваня, ты слышал, что он несет?

— Да, — утвердительно кивнул я.

— Он же антихриста ожидает! – громче сказала Ольга.

— Я понял, — взглянул я в глаза жене. – Но не могу же я прямо сейчас, на проповеди, начинать возражать ему? Тем более, видишь, как его «накачали»: «горе раскольникам и неверам». Или ты хочешь, чтобы я устроил скандал просто ради скандала? Без всякой надежды на осмысление? Поверь, у нас ещё будет время поговорить с ним на эту тему.

Ольга потупилась и… возвратилась душою в храм.

Поблагодарив батюшку за приветствие, я приложился к его кресту и, дождавшись, пока это сделает и моя супруга, мы вышли на пару с Ольгой в чисто убранный церковный двор.

В синем, бездонном небе по-прежнему ярко светило солнце. Под ногами вертелся забавный песик с вечно открытой пастью и с вывалившимся оттуда длинным загнутым языком. Но, — ни солнце над головой, ни славный, потешный песик, ни красота и приволье луга, по которому мы неспешно возвращались домой из храма, — больше уже не радовали. Мы шли по тропинке между покосов, не говоря ни слова, подавленные открывшимся и серьезно обескураженные. Уж если такой простой и некнижный батюшка, каким был отец Владимир, после прокачки в епархии взасос размечтался о едином пастыре и едином мировом стаде, то, что уж тогда говорить о маститых столичных протоиереях, которым есть, что терять, и которые, безусловно, знают, кто их «заклятый враг».  «Горе раскольникам и неверам! Гореть им в огне вечном!» — вспомнил я заключительный гневный аккорд из проповеди, в общем-то, и не злого, но недалекого иерея и, перейдя уже через луг, по пути к железнодорожной насыпи, тихо шепнул жене:

— Ну, ничего. Отдохнем, и возьмемся за виноград. Надавим вина, а там уже — видно будет…

   III

   Любое простое дело внутренне успокаивает. А уж когда ты рвешь виноград, и, бросая слегка подсохшие, фиолето-васельковые грозди в тазик, представляешь себя одним из звеньев бесконечной цепи виноделов и винолюбов вплоть до того же Ноя, на душе воцаряются мир, покой и тихая, «внеземная» радость. Как бы сами собой начинают внутри звучать слова из псалма Давидова: «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится. Речет Господеви…»  И именно в этот миг, когда я слегка забылся после проповеди о. Владимира, без стука войдя за мою калитку, на пороге захламленного двора возник седоусый сосед по даче, уже раньше мной вспоминавшийся «Профессор» сельхознаук, — Иосиф Эмильевич Змиергольд.

Мельком взглянув в мою сторону, — а я как раз со стремянки рвал виноград с сирени, — Иосиф Эмильевич небрежно бросил:

— Разомнусь немного.

И, не дожидаясь моего разрешения, поднял повыше свой остро-наточенный, принесенный с собой топор и опустил его острием в бревно.

Сорокалетний дубовый срез кротко и гулко звякнул.

Не говоря ни слова, Иосиф Эмильевич подтащил бревно с топором к колоде, и сеанс показательной рубки начался. Резко, со знанием дела, семидесятидвухлетний доцент кафедры Землепользования то поднимал, то опускал свой колун к колоде, и каждый раз, счесанное умелым ударом мастера, с быстро сужающегося бревна на землю с приятным холодным стуком падала дровяная чурка. Когда от дубового поленища осталась одна лишь тонкая прямоугольная сердцевина, Иосиф Эмильевич залихватски перерубил её пополам и тюкнул лезвием топора в следующее бревно.

Я понял, что рубить он намерен долго. Во всяком случае, до тех пор, пока моя совесть не спустит меня со стремянки вниз, и я не пройду через двор на кухню за бутылочкой коньяка и рюмками. Поэтому я вздохнул и, оставляя псалмы Давидовы до более подходящей для них минуты, неторопливо протопал за двери, в дом.

Возвратившись назад, во двор, я водрузил на стол початую бутылку пятизвездочного армянского коньяка и рюмки и, выставив рядом с рюмками тарелку с сыром и с колбасой, приседая на лавочку, предложил:

— Иосиф Эмильевич, прошу. У нас тут с женою праздник. Давайте уж вместе его отметим.

Воткнув топор острием в колоду, Профессор смахнул с лица крупные капли пота и, подходя к столу, с солидностью подтвердил:

— Ну, да, Серебряная свадьба. Ольга Ивановна что-то такое мне говорила.

— Ну, тогда, за нас, грешных, — наполнил я рюмки импортным коньяком и, протянув одну из них моему соседу, другую — зажал в руке.

Профессор солидно сел, принюхался к коньяку и, приближая рюмку ко рту, изрек:

— Кажется, настоящий.

— Нет. Слишком резкий запах, — несколько отрезвил я гостя. – Явно с добавкой искусственных ароматизаторов.

— Хм, — удивленно выдохнул Профессор и, одним махом выпив коньяк, сказал: — А пьется, как настоящий. Впрочем, я так давно настоящего коньяка не пил, что уже позабыл, как он и пахнет. Но то, что это пойло намного лучше нашего, украинского, за это я Вам ручаюсь.

— Сын подарил, — начиная закусывать, впроброску заметил я: — Перед самым моим отъездом. Ему двадцать три уже. Сам заработал и без подсказки папочке с мамочкой преподнес. Что нам с Ольгой вдвойне приятно.

— Хм, — с лукавинкой посмотрел на меня Профессор и перевел разговор на другую тему: — Ну, а как вы к «Матильде» относитесь?

— Никак, — вновь разливая коньяк по рюмкам, спокойно ответил я.

— Как так?! – насторожился сосед по даче и снова с глумливой миной, внешне серьёзно, начал: – Вы всё-таки православный человек. А в России все православные борются с этим фильмом. Вон, сто тысяч подписей против него собрали. Что-то я Вас, простите, не понимаю?..

— Видите ли, профессор, — спокойно ответил я. – Сто лет назад по приказу еврея Урицкого евреем Юровским был зверски замучен последний русский царь. А в годовщину этой трагедии, вместо того, чтобы принести свои извинения аборигенам за прошлые злодеяния, еврей Учитель снимает пасквиль на нашего святого. Так и чье же, по-вашему, это дело, нас, православных гоев, или всё-таки вас, евреев? Русские, безусловно, лохи: терпеливые, кроткие, как овечки. Но ведь всякому же терпению может прийти конец.

— На погромы намекаете? – сузил глаза Профессор.

— Да какие уж там погромы, — мягко ответил я. – Страну, как кабанью тушу, на куски поделили, и ограбили всех до нитки. Народ опустили по самое немогу. Бойню устроили русских с русскими. И сами ж её возглавили. Впрочем, как в политике, так и в культуре, – всюду одни лишь вы. Ещё пару лет такого правления, и в России начнется голод. Тогда уже поневоле люди очнутся от летаргии и припомнят вам всё и вся: и Царя, и Учителя…. И еврейский олигархат, беззастенчиво грабящий нашу родину. А русский бунт, как мы знаем ещё по Пушкину, бессмысленный и беспощадный. Ваши Учителя, естественно, сядут на самолеты и улетят в Израиль. Но что может статься с Вами, с простыми честными насмешливыми евреями? Даже трудно себе представить.

Профессор заметно побледнел, и глазки его забегали.

— Постойте, постойте, — сказал он мне. – Но ведь все хотели свободы и демократии. Просто у нас это всё в крови. А вы – не смогли вписаться в рыночную реальность. И от того так мучаетесь.

— Может и так, — согласился я. – Но кто будет разбираться, почему везде на вершинах власти, в политике, в бизнесе и в культуре, оказались одни евреи?  Ваши гении вас же предупреждали: в любой стране проживания держитесь всегда на вторых ролях, не высовывайтесь. Зачем же Вы все полезли?!

И я, бросив в рот кусок сервелата, раздумчиво продолжал:

— Так, вот, я и предлагаю: хорошо бы таким, как Вы, честным и работящим евреям-интеллигентам, вовремя откреститься от ваших Учителей.  Написали бы коллективный протест в газету. Или чего-нибудь эдакое… в Правительство. Иначе явный ведь – перебор. Убиваете, растлеваете, да ещё и глумитесь над нашей памятью. Не по-соседски как-то. Да и довольно глупо. Нас всё-таки большинство. Пока. Кстати, я тоже против погромов. Но вовсе не потому, что так уж люблю евреев. Просто убивший Каина, согласно законам Свыше, будет расслаблен всемеро сильней его. Вон, как та же Германия. Ну, и зачем нам, русским, ещё и эта напасть? Так что давайте уж выпьем за мир, за дружбу, — поднял я рюмку с янтарно-медовой жидкостью, – за взаимоуважительное отношение между народами совместного проживания.

Профессор не возражал. Мы снова выпили с ним по рюмке, после чего, закусывая, я вдруг спросил соседа:

— Да, кстати, а как Вы относитесь к тому, что наши новые соседи – наркоманы?

— Наркоманы? – встрепенулся Профессор; но так как я с ответом не торопился, то он поневоле пробормотал: — Вы думаете, что эти милые молодые люди на газике без глушителя — наркоманы?

— А Вы думаете, они ежевечерне на огороде шашлыки жарят? – вопросом на вопрос, с улыбкой ответил я. – И из какого же, извините, мяса? Вас не смущает его душок?

— О, да, это правда: запах, действительно, отвратительный, — соглашаясь, кивнул Профессор. – Но участковый к ним заходил. И ничего такого, вроде б, не обнаружил.

— Ну, тогда… – за дам-с! – наполнил я рюмки остатками коньяка.

— Да, да. Третий тост – за женщин! – вдруг бойко вскочил Профессор, всем своим видом показывая, что я тоже обязан встать.

— Вы, что, гусар? – медленно отрывая седалище от скамейки, поинтересовался я.

— Ну, причем здесь гусар? — слегка опьянев от выпитого, пробормотал Профессор. – Просто за женщин принято пить стоя.

— А, — улыбнулся я и, вспомнив о том, что у каинитов всегда и везде заправляют женщины; а потому они, именно эту свою традицию, покупая нашу, так называемую, «элиту», прививают теперь повсюду, а особенно – белой расе, как последним носителям христианства, я нарочито сел и только после этого уже выпил.

IV

   Надавив, сколько смог, виноградных гроздей и объяснив жене, что предстоит ей проделать немногим позже, когда винное сусло, побулькивающее в ванной, как следует, отыграет, я принялся собираться назад, «на заработки». Сложил в рюкзак свитер, шапку, вязаные носки. (Зима, поговаривают, предстоит холодная.) И сунув под теплые вещи тяжелый газетный сверток с куском «контрабандного» по нынешним временам сала, вызвал по телефону такси из соседнего Тростянца. После чего, естественно, перед дорогою помолился.

Минут через двадцать под окнами нашей «дачи» блеснула серенькая Тайота со знакомыми шашечками на крыше, так что нам, наскоро попрощавшись с Ольгой, ничего другого не оставалось, как выйти на пару к автомобилю.

Усевшись рядом с седым пожилым водителем, я через окошко дверцы в последний раз помахал жене, картинно замершей у калитки: пока, мол, до Нового года! И автомобиль тронулся.

В комфортабельной чистоте салона тишина и покой деревенской жизни тотчас растворились в гуле цивилизации. Женский голос из авторадио бойко поведал о самом главном, случившиеся на Земле за сутки: снова война на Юго-востоке, неутешительные прогнозы из области экономики, сногсшибательные новинки моды и поп-культуры. А под конец привычного набора из новостей — нечто принципиальное новое:

— С мая 2018 года украинцев обяжут чипировать домашних котов и собак, — сообщила дикторша авторадио. — Разводить можно будет только породистых животных. А похоронить их – только на специальных кладбищах. Нацполиция будет устраивать облавы и проверять «незаконные» беременности. С такими инициативами выступили народные депутаты, указано в законопроекте №7220. Умерщвление беременных котов и собак, их усыпление в присутствии маленьких детей будет приравниваться к жестокому обращению с животными. Согласно 299 статье УК Украины, наказываться это будет штрафом до 850 гривен или арестом на срок до шести месяцев. От 5100 до 20 400 гривен – будут наказываться украинцы за использование животных для попрошайничества. От 5100 до 20 400 гривен – за разведение беспородных домашних животных и появление потомства «на дому». От 3400 до 20 400 гривен – за отказ от стерилизации животного.
От 340 до 20 400 гривен с конфискацией животного – за продажу котов и собак с рук без документов.

Прослушав радиосообщение, пожилой лопоухий таксист поерзал и, выезжая из лесу, в пригород Тростянца, сказал:

— Чушь какая-то. Людям жрать нечего, а они собак чипировать. Да и откуда деньги возьмут на это?

— Возьмут, — преспокойно ответил я. – На что доброе, а уж на это… обязательно им отвалят. Весь крупный рогатый скот на Украине уже чипировали. Елку на Новый год без чипа купить нельзя. Ещё пару лет такой вот рыночно «незалежности», они и людей начнут. Для того и войну затеяли. И проголодание. Чтобы легче сломить народ.

Дико взглянув на меня, Таксист проурчал под нос:

— Да ну… Война – это война… Экономика – экономикой…. Ну, а… причем тут чипы?

— Притом, — глухо ответил я, но дальше развивать свою мысль не стал: потому что не раз уже убеждался: ну, не хотят постсоветские обыватели очевидного замечать. А связывать факты между собой их ещё при «Совке» сознательно отучили. Вот оно так и движется. Воспользовавшись свободолюбивым менталитетом потомственных казаков, устроили из Украины «точечный» полигон по привождению всего мира к будущему антихристу: вначале нас постепенно экономически опустили; потом, путем серии «бархатных революций», лишили ответственной государственности. А вот теперь, планово ввергнув страну в войну «туповатых хохлов» с «кацапами», то есть, практически, — русских с русскими, — доводят людей до ручки, а край — превращают в средневековую жидо-бендеровскую Руину, где и начнут со временем всех, будто скот, чипировать. Для разгона приучат к чипам через клеймение всех коров, кошечек, новогодних елок. А когда, окончательно ввергнутые в хаос, полуголодные украинцы взмолятся о пощаде: — ПРИДИТЕ, МОЛ, КТО-НИБУДЬ, ТОЛЬКО НЕ ДАЙТЕ НАМ ВЫМЕРЕТЬ В НАШЕЙ БУЧЕ! — тогда вот и подоспеют «добрые дяденьки» со шприцами: и каждому, кто захочет жить вне тесных прискорбных врат, ведущих к Христу Спасителю, «добровольно» в правую руку или на лоб вставят по микрочипу. Так самый «свободолюбивый» народ Европы превратится в фабрику биороботов, которою можно будет с легкостью управлять уже и без всяких там гос.структур, говорящих голов и СМИ – менеджеров и ставленников «мирового правительства», а напрямую, через компьютер. После чего механизм превращения нации в биомассу, столь ловко обкатанный на «украинцах», учтя разницу в менталитетах всех прочих народов мира, проведут уже планетарно. Так «свободное» от Христа, «заблудшее человечество» ещё и при этой жизни станет добычей ада.

И, единственный, кто способен поднять ещё Божий народ на битву со  ставленниками мамоны,  это — предызбранный самим Господом, русский народный царь. Но для того, чтобы он сумел прорваться сквозь сети ада, накинутыми на нас пособниками Денницы, — мы должны научиться жить не ради себя, любимых, но по Евангелию и по Святым Отцам: любить Бога и ближнего, как самих себя, и идти узким тернистым путем христовым вплоть до Голгофской жертвы.

Так или приблизительно так я, молча, сидел и думал, пока серенькая «Тайота» медленно проезжала по Тростянцу. За окнами промелькнули серые двухэтажные новостройки, цепь магазинов, совсем недавно переименованных в минимаркеты с яркими красочными афишами «Итальянская мебель», «Немецкий шик». Потом показался скверик с всамделишным танком «Т-З4», задранным дулом вверх застывшим на постаменте. Это был памятник всем погибшим, — и кацапам, и бульбашам, и жидам, и украм, —  во время Великой отечественной войны. Как же всё-таки сравнительно «легко» удалось справиться нашим отцам и дедам с внешним завоевателем, пришедшим к нам из Европы. И насколько сложнее нам, наследникам «революции», предстоит борьба с внутренним «европейцем», соблазняющим нас на смерть из собственного же сердца. Со всей этой новомодной тягой к «легкой» комфортной жизни, с толерантным, — лишь бы меня не трогали, — отношением к сатанизму, а значит и — дьявольскому лукавству в отношениях к Самому Христу. Всё чаще, от совершенно разных людей на Сумщине мне приходится нынче слышать: ну и что, что гомики гей-парад по Крещатику провели; лично мне они не мешают. И говорится это обычно с таким апломбом, будто ты старый дремучий ящер, непонятно каким Макаром выползший из пещеры в лоно цивилизации. А то ведь и невдомек моим оболваненным землякам, что духовные законы, положенные Богом в основание нашего мира, никто ведь не отменял. И за один и тот же свершенный народом грех рано или поздно последует тоже самое всенародное наказание. Или мы до сих пор, после всех этих страшных бедствий, терзающих нашу Родину, так ещё толком и не осознали святой незыблемости Божественных установок? А, может, мы просто уже не верим в духовную связь вещей?

У Апостола Павла ясно и просто сказано: «Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям и похотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням» (2 Тим. 4; 3). Неужто же это время для нас уже наступило? И теперь Иисус Христос даже не ждет от нас покаяния, а, распятый за нас на древе, смотрит из своего Высока, в скорбном сочувствии поджидая того рокового часа, когда чаша терпения Божьего переполнится и опрокинется к нам на головы новым потопом, — огненным? Если так, то зачем тогда, да и кому писать? Не проще ли закопаться куда-нибудь в Костромские дебри и просто молиться Богу?

Расплатившись с таксистом, я подождал, пока серенькая «Тайота» отъехала от бордюра. И, перебросив через плечо лямку тяжелого походного рюкзака, пошагал через двор, к вокзалу.

И тут вдруг, сзади хватая меня за руку, кто-то простужено прохрипел:

— Ватник, стоять!

Обернувшись на этот окрик, я увидел перед собой знакомого паренька, того самого наркомана в старенькой камуфляжной куртке, который вчера под вечер пытался войти к нам во двор усадьбы, не открывая калитки, сквозь сетку-рабицу. В отличие от вчерашнего, когда Славик был явно не в адеквате, теперь, в Тростянецком центре, он показался мне внешне вполне нормальным. Просто немного злой и чем-то весьма раздраженным парень с васильково-синими, чуть суженными глазами. Но, в общем-то, Славиково лицо было таким простым и на удивление миловидным, — толстые щечки, курносый нос, двухнедельная, грязненькая щетина с потешными рыжими завитушками и с прилипшим куриным пушком у уха, — что я поневоле проникся к нему симпатией. И только глаза у парня зияли как два пустых, обуглившихся провала.

— Русский? – спросил он зло.

— Русский, — спокойно ответил я.

— Оба-на! – приседая, хлопнул Славик себя по ляжкам и, оборачиваясь к своей боевой подруге, топчущейся поблизости, насмешливо осклабился: — А ты говоришь, не ватник! Да я этих гадов за километр без бинокля вижу! Ватник! Шпион! А ну-ка, пошел, за мной, — схватил он меня за руку и попробовал подтащить к себе.

— Славик, угомонись! — рванулась к нему подружка. – Он, хоть и ватник, но не шпион. Старый больной козел. Ну, и куда ты его потащишь?!

— Как куда? На подвал! — бодро ответил Славик.

— Какой подвал, Славик?! – вцепившись ему в рукав, зашипела на парня крашеная. — Мы с тобой в отпуске, в Тростянце. У бабки твоей тусуемся!

— Хм, — слегка ослабляя хватку, растерянно огляделся Славик и, обращаясь уже ко мне, снова насуплено-зло спросил: — А ты чего, дед, молчишь? Я же тебя и пришить бы мог, — вытащил он из кармана куртки крошечный пистолет и поводил им туда-сюда перед моим лицом. – Ты, что, не соображаешь?!

— Ты спросил у меня: я — русский? – напомнил я пареньку. – Я и ответил: русский. Такой же, как ты. Как она. Как все здесь.

— Ты что, ошалел, старик?! – вскипел возмущенный Славик. – Я — хохол! И она – хохлушка. И все тут – украинцы, ехан дрын! Ты, что, специально меня доводишь, чтобы я пристрелил тебя, как собаку?!

— Хохлы – те же русские, как и кацапы, — спокойно ответил я. – Киев – мать городов русских. Не украинских. Не кацапских. А русских. Слыхал, небось?

— Так когда это было?!.. — расслабленно выдохнул паренек и опустил руку с никелированным пистолетом.

— Не было, а — есть, — твердо отрезал я. – И, между прочим, на Западе, куда мы без мыла лезем, все это понимают. И специально дают нам время перестрелять друг дружку. Чтобы было легче потом добить. Неужели не понимаешь?

— Ну, не знаю, не знаю… — снова замялся Славик.

— Зато я знаю! — скосил я глаза на толпу зевак, замерших в отдалении. — Спрячь свою дуру, Славик. И не пугай людей. Или направь её на всех тех, кто тебя превратил в наркушу, а нашу цветущую Украину в жидо-бендеровскую помойку.

— Да это зажигалка, — кривенько усмехнулся Славик и, нажав на курок своего изящного никелированного пистолетика, высек крошечный огонек над дулом.

— Тем более, не балуй, — тихо ответил я и, оглянувшись на остановку, куда как раз подкатил Мерседес-автобус с красочной надписью на боку «Кировоград-Москва», принялся прощаться: – Ладно, Славик. Давай. Пока. Перед Новым годом заеду, заскакивай, потолкуем.

— А куда заскакивать-то? – поинтересовался Славик. – Как я тебя найду?

— А куда ты вчера вечером после «ширки» хотел зайти, — сказал я, поспешая уже к автобусу. – Туда вот и приходи. Только калитку не забудь открыть. Или постучись. А я уж, так и быть, сам тебе открою.

Славик растерянно посмотрел на свою подружку. Та что-то бойко ему сказала. А когда я, вскочив в автобус, сел уже на сиденье, и мерседесс, посигналив сгорбившейся старушке, переходившей улицу, выехал с остановки, Славик, завидев меня за окном, в салоне, помахал мне рукою и улыбнулся:

— На Новый год обязательно заскочу, дедуля!

— Заходи, внучок, — тихо ответил я и начал располагаться рядом с милою симпатичной девушкой, соседкой по кожаному сидению: снял рюкзак, сунул его под ноги. И, краем глаза скользнув по экрану салонного телевизора, — там как раз шла комедия из жизни  «богатых новых украинцев», — облегченно вздохнул и подумал: а хорошо всё-таки, что меня мало-мало помытарило в Москве. Хоть научился с людьми по-человечески разговаривать. И не бояться своих же, — русских.

Ноябрь, 2017 год.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *